Чёрно-белая Атлантида

Обнаружил сайт памяти несуществующего ныне посёлка Глухариный на Колыме, и весь мой по минутам распланированный день пошел коту под хвост. Небольшой приисковый поселок, вдали от знаменитой Колымской трассы. Жили ли там хотя бы две тысячи человек? Пятнадцать лет уже как закрыли…

Сайт создан буквально в этом году, а на нем зарегистрирован уже не один десяток людей со всего мира, дороги которых, когда-то перекрещивались в этом посёлке. Как-то особенно цепанули фотографии. Черно-белые, пожелтевшие, нерезкие, недодержанные и передержанные при проявке. А других-то уже и не будет. До эры кодаковских мыльниц поселок не дожил несколько лет. Сегодня легко можно наделать сотни прекрасных сочных фотографий. Но это будут фотографии развалин – нужны ли они такие?
Я был на Глухарях один раз проездом. Мы выплыли из тайги, то и дело подкачивая «пятисотку» с потрескавшимися зимой на холодных складах бортами, в соседний от него совсем крошечный Ороёк и узнали, что в стране происходит путч. А несколько дней спустя выехали через Глухарный на следующую точку нашей работы. Собственно, всё. Но отчего-то те несколько дней мне помнятся особенно хорошо. Помнится чрезвычайно умная собака Север, которая жила с людьми, перевозившими нас с Оройка в Глухариный. И дед на завалинке, который радостно гладил ласкавшегося к нему Севера, пробежавшего перед этим сколько-то там километров за трактором с волокушей, и радостно делился: "Узнал, ведь, узнал, а больше года не виделись. Хозяин-то его загремел на пять лет, вот он и живет то с одними, то с другими."
Впрочем, таких, в одночасье закрывшихся вполне благоустроенных поселков по Колыме очень много. А те, что остались, стали совсем другим. То был мир рычащей и стрекочущей техники, где вид тихо шлепающего бульдозера был более привычен, чем обычного легкового автомобиля, где мы, дети, по нескольку раз на дню, оторвав глаза от песочницы, кричали, задрав глаза в оранжевое дюралевое брюхо: «Вертолёт, вертолёт, посади меня полёт!», где спившиеся люди, прожившие тут много лет, бог знает за какие жуткие (а иногда и вовсе не за какие) преступления, считали своим долгом через пятые руки вернуть занятую по случаю у какого-то малознакомого "начальника" трешку, где детей, если и боялись отпускать гулять одних, то из-за медведей, а не людей, где в старатели шли приехавшие с материка люди, имевшие определенный материальную цель в жизни. Где большинству геологов не было и сорока – вся интеллигенция была, в основном, техническая – яркая, талантливая, амбициозная молодежь, ведь на Колыму приезжали лучшие. Где оленеводы гоняли многотысячные стада перемещаясь на вездеходах и тракторах, умело вкалывая своим животным прививки от всяких оленьих болезней, и закидывавшие на стоянках на высокие сопки антенны раций, чтобы, случись что, можно было вызвать вертолёт. Весь этот мир представлял собой единую сеть поселков, партий, полигонов. Жило и дышало всё пространство к северу от Магадана. Как оказалось, я застал последние годы, враз слизнутого нахлынувшей волной, мира. Мир этот всё равно исчез бы в 90-е. Волне этой были свои причины, отнюдь не зависевшие от стремительности экономических преобразований в стране, но, благодаря им, сделавшие её гораздо более мощной и болезненной для тех, кого она вдруг накрыла.

Теперь этот мир стал точечным. Бывшие сидельцы уже ушли в мир иной, молодые геологи постарели, а в основном, разъехались, в старатели идут неудачники, которым больше приткнуться негде, а на полигонах ревут мощные «Катерпиллеры» и «Коматсу» взамен той отечественной техники, марок которой я так и не запомнил. В немногих оставшихся посёлках, тоже лучше уже не фотографировать, чтобы не нарваться на вопросы друзей: «Боже, у вас всегда там было так жутко?», да и народ в них стал как-то, быдловат, что ли.
Пересматривая старые фотографии, наши родители вздыхают: «Как жаль, что тогда не было «Кодаков»?!». На сегодняшних фотографиях Колыма жутко красива, но пуста. Живущая Колыма навсегда осталась черно-белой и нерезкой.